Uralistica

Урбанист Святослав Мурунов о том, почему в России нет позитивных примеров развития городов

В Московской высшей школе социальных и экономических наук состоялась лекция руководителя Центра прикладной урбанистики при МВШСЭН Святослава Мурунова. Он рассказал о том, как устроены и функционируют российские провинциальные города, об ошибках отечественных урбанистов и о том, как «перезагрузить» город, развивая низовое самоуправление. 

Одна из центральных улиц Великого Устюга

Город — это сложная система, живой организм, и для того, чтобы начать с ним работать, нужно понимать, что он собой представляет. Наш подход заключается в том, что мы делим его на три слоя: физическое пространство, социальные системы и культурные коды. По правилам, с точки зрения устойчивого города, все наоборот: сначала идут культурные коды, потом социальные системы и физическое пространство, но в нашей стране все по-другому. В каждом городе, где мы проводили исследования, мы изучали каждый из этих слоев.

Мы модернизировали метод Вячеслава Глазычева (российский ученый, доктор искусствоведения, заложил школу современной российской урбанистики — прим. «Ленты.ру»), который говорил, что если нужно изучить что-то сложное (в частности, город) нужно использовать метод «рамок», выделять некий фокус. Например, городская мебель — отличный способ понять, что происходит в городе с дизайном, с ЖКХ, с культурой. Мусор в городе — где он скапливается, какой он. Такая рамка, как городские аномалии, помогает понять, какие субъекты в городе представлены. С помощью этого метода мы «просканировали» около 80 городов России, пройдя по ним пешком.

Социальные системы и отношения между ними

Конечно, в среднестатистическом российском городе нет никакой доступной среды, нет «зеленого каркаса» (неразрывная сеть площадей, на которых находятся естественные, не преобразованные людьми растительные сообщества, — прим. «Ленты.ру»). Единственный город, в котором «зеленый каркас» имеется — это Калининград, и то благодаря жившим там до 1945 года немцам, потому, что они как-то сделали так, что испортить быстро это не удается. Этот слой активно изучается не только нами, по нему накапливается большой эмпирический материал, из которого интересны различные повторения, закономерности. Он нужен нам для построения гипотез о том, что происходит в городе.

Второй слой представляет наибольший интерес. Изучению этого слоя мы посвятили несколько лет, потому, что хотели разобраться, какие субъекты есть в российском городе и как они устроены. Каждая социальная система, которую мы находили, раскладывалась на составляющие: структура, элементы, связи и так далее.

Самое главное здесь — понять целеполагание такой системы. Например, у власти целеполагание очень простое: «вечная власть». Если «просканировать» сайты городских администраций в течение десяти лет на тему того, какие обещания выдаются, и потом рассмотреть город на предмет того, что реально делается, то приходит понимание, что все обещания остаются обещаниями. Делаются они, чтобы генерировать новости и оставаться в информационном потоке. По годам можно проследить, когда в регионах возникали слова «кластеры», «инновации», «инвестиции», «брендинг территорий». Прямо по годам есть точные срезы, словно спил ствола дерева, причем видно, что от Москвы эти «годовые кольца» расходились неравномерно: города-миллионники попадали в первый круг, 500-тысячники — во второй, и только до некоторых 100-тысячников сейчас доходит тема, например, маркетинга территорий.

В некоторых городах сохранились крупные предприятия, которые раньше, в советское время, несли градообразующую функцию и формировали стратегию развития города, социокультурное наполнение и вообще придавали какой-то смысл его существованию. Сейчас многие из них закрылись, и вместо них получились пустыри. Или же они перепрофилировались, скажем, в торговые центры или еще что-то. Те, что остались, стали частью финансово-промышленных групп.

Целеполагание этих социальных систем — «меньше ресурсов за большую компенсацию». Крупные предприятия первыми завезли в города трудовых мигрантов, отказались от сопровождения жилых комплексов, детских садов, профтехучилищ и школ, отказались от всей социокультурной нагрузки. Понятно почему — это крупный бизнес, его задача — капитализация.

У этих крупных предприятий центр принятия решений находится вне городов (в Москве или еще где-нибудь), в чем и заключается ключевая проблема вовлечения их хоть в какие-то городские процессы. В городе находится только региональный топ-менеджмент, и у него очень сужены рамки. У нас есть серия интервью с топ-менеджерами разных предприятий, и все они рассказывают, как у них, по годам отгрызали полномочия по финансированию непрофильных городских проектов (бюджеты на праздники, социальную сферу и так далее). Став частью больших производственных цепочек, они получили доступ к лучшим юристам и бухгалтерам, благодаря чему минимизировали все свои налоговые отчисления, все свои схемы. Крупный бизнес и предприятия стоит рассматривать исключительно с этой позиции.

Вид на Московский проспект в городе Калининграде

Недавно возникла новая социальная система: средний бизнес как субъект розницы, девелопмента и производства товаров народного потребления и услуг. Эти четыре ключевые сферы могут быть представлены в городе не по отраслям, а некими бизнес-группами, у которых есть разные интересы.

В этих системах сформировалось примитивное целеполагание по принципу «больше бабла». Норма прибыли является единственной целью и ценностью для среднего бизнеса. Он, к сожалению, пока все свои решения меряет только этим, ему непонятно, что такое город как система, и он рассматривает город исключительно как источник дохода.

Средний бизнес проявил некоторую дальновидность — городская Дума обычно состоит на 90 процентов из его представителей. Единственная возможность защитить инвестиции в нашей стране — это контролировать процессы, связанные с их возвратом. Если мы берем депутатов и начинаем смотреть, кто откуда вышел, то это именно средний бизнес. Даже если депутат не из бизнеса, можно найти, чей он ставленник, чьи интересы лоббирует.

Потом нас заинтересовало законодательное собрание края. В нем несколько иная картина, там находятся крупные предприятия и местные монополии (газ, свет, вода). Средний городской бизнес и крупный региональный поделили сферы влияния. Как только средний бизнес получает доступ к формированию городской политики, мы наблюдаем следующий процесс: во многих городах транспортные предприятия, системы водоканалов, электросеть переходят в частные руки и, фактически, становятся предприятиями в сфере интересов бизнеса. Понятно, что тут не идет речь о качестве, о каких-то инвестициях, так как руководством проводится политика минимизации издержек. Никто не заинтересован в дорогих длинных программах, связанных с инновациями. Все жители рассматриваются как потребители: не хотите ходить в наш торговый центр — мы вам повысим цены на свет, газ и воду. Это послужило сдерживающим фактором в улучшении качества услуг.

Выборочное исследование показало, что люди, контролирующие транспортные предприятия, начинают контролировать комитет по транспортной политике, люди, у которых есть девелоперский бизнес, начинают контролировать комитет по ЖКХ и так далее. Здесь прямая связь: бизнес минимизирует свои издержки, превратив город в свою корпорацию. Если в городе меньше миллиона жителей, то можно с большой долей вероятности говорить о том, что профильные комитеты контролируются бизнесом.

Благодаря среднему бизнесу возник бизнес постиндустриальный. Мы считаем постиндустриальной 36 видов деятельности: реклама, маркетинг, дизайн, архитектура, логистика, юриспруденция, банковские услуги, дополнительное образование, консалтинг и прочие. Целеполагание у субъектов этого бизнеса пока наивное — fun & enjoy, город они не чувствуют. Когда у них спрашиваешь, почему они этим занимаются, они отвечают, мол, так поменялась цивилизация, можно быть, скажем, дизайнером, не стоя у станка, оказывать услуги, работать в офисе. Это такой офисно-креативный класс, там даже деньги не всегда есть, чаще всего этим занимаются потому, что это интересно.

Но, конечно, деньги там все-таки есть, и, прежде всего, они крутятся в ИТ-индустрии, хотя городская администрация об этом обычно мало что знает. Айтишники, с учетом своей специфики, давно научились использовать всякие схемы для минимизации расходов и ухода от налогов. Так как у них нет станков, их тяжело найти, благодаря чему власти часто не знают о том, сколько у них в городе компаний и какой у них оборот. Например, в Калининграде у мэра вызвал удивление факт того, что там есть около десяти крупных ИТ-компаний с оборотом 130 миллионов долларов. Я ему сказал, что если администрация не будет их поддерживать, сводить с девелоперами, чтобы они начали строить удобные для сотрудников этих компаний жилые комплексы, они все соберутся и уедут в Латвию. У этих разработчиков топовые позиции в App Store. Эта отрасль уже есть, но ее как бы и нет.

Ни один мэр не знает, сколько у него в городе дизайнеров. Весь креативный класс для большинства чиновников — пока неизведанная тема. Кстати, по цене создания логотипа можно сказать все о развитии целых отраслей в городе. Если она начинается от 500 рублей, то там, конечно, нет никакого серьезного локального бизнеса. Если в городе цены на логотип начинаются от 30 тысяч рублей, можно говорить о том, что тут есть образование, профильные вузы, институты и конференции, что есть локальные эксперты, что в нем можно работать.

Общественные организации, НКО, в нашей стране — это такая заплатка от социальных проблем. Их целеполагание заключается в решении этих проблем, но, согласно нашим наблюдениям, делают они это своеобразно. У них нет ответа на один ключевой вопрос: что вы будете делать, когда эти проблемы закончатся? «Как закончатся? Мы сделаем все, чтобы они не закончились!» То есть они, фактически, занимаются социальной активностью ради того, чтобы заниматься социальной активностью. У них критериев того, что это когда-то должно закончиться (брошенные дети, брошенные животные, скажем, еще что-то), нет. Сколько бы государство ни давало им грантов, они все пережуют и на все эти гранты найдут социальные проблемы.

Независимых НКО чуть меньше одного процента от числа зарегистрированных. Мы проводили исследование, и там из двух тысяч таких организаций только двадцать считали себя независимыми. Остальные считают себя ориентированными на государство, и полностью зависимы от него.

Отдельно стоит выделить субъекты, которые называются «малый бизнес». Это несоциальная протосистема, и ее фактически нет («не трогайте, нас нет»), плюс еще наше государство постоянно напоминает ей, что ее нет. В нашей стране малый бизнес размножается копированием: «увидел — повторил». Пришел в одну компанию, увидел, какой станок нужно купить, ушел с другом, купил такой же, открыл свое производство. В некоторых городах можно видеть, как из одной фирмы, делающей пластиковые окна, в течение трех лет появилось двести фирм, делающих пластиковые окна, и как весь рынок потом схлопнулся, не развиваясь.

Малый бизнес хуже всего объединяется в какие-либо гильдии, цеха и организации. У него всего три проблемы: где бы взять арендную ставку, с которой бы доплачивали; где взять персонал, который бы не воровал и работал 24 часа в сутки; как сделать маркетинг «всё для всех по любой цене». Он не влияет на образование и портит городскую среду.

Малый бизнес — это рекламные «братские могилы». Если вы видите на здании четыре вывески вместе — это она. Как только открывается торговый центр, она рассыпается по подворотням. Как только строится жилой комплекс, он тут же может открыть три парикмахерских в одном доме, потому, что его субъекты не общаются друг с другом. В общем, малый бизнес у нас не состоялся, плюс еще все ему помогают чувствовать себя никому не нужным.

У экспертного сообщества в тех городах, где есть университеты, различные научные центры, какие-то люди с уникальными компетенциями, всего два заказчика: администрация и бизнес. Администрации нужны социологические исследования о том, что все их любят, а бизнесу нужны исследования на тему «мы все продадим». Лояльность и маркетинг — вот специализация локального экспертного сообщества. Свои профессиональные компетенции они, как правило, реализуют за пределами города. Мы наблюдаем по стране, как люди из одного города, где они никому не нужны, за его пределами участвуют в различных проектах.

Если взять все то, что было сгенерировано локальными экспертами за десять лет — концепции, исследования, доклады — дай бог, найдется процентов десять чего-то действительно применимого и на что-то сгодившегося. В основном они делают презентации с таким целеполаганием: «любые презентации за ваши деньги», все, что хотите, обоснуем, все, что хотите, нарисуем.

Городские медиа — еще один критический субъект, который формировался под действием двух субъектов: администрации и бизнеса. Их целеполагание — «ленточки и реклама». Можно посмотреть, как создавались департаменты внутренней политики и департаменты средств коммуникации (в любой региональной администрации есть департамент, занимающийся медиа, у него есть бюджет, в котором прописано, какие СМИ получают деньги). Они в последнее время контролируют, например, то, какие слова нужно употреблять в тексте вместе с фамилией губернатора или сити-менеджера, какое должно быть количество материалов и с какой периодичностью они должны выходить. Фактически, вся информационная политика города контролируется либо рекламодателями, либо городской администрацией.

Только неформальные городские сообщества сейчас последний оплот самоорганизации, они проявляют целеполагание «хорошо жить». Они представляют собой самоорганизованные группы людей, объединенные вокруг социальной проблемы (защитники животных, экология), субкультуры, какого-либо места (сообщество памятника, парка) — всего их разновидностей около 150. Проблема заключается в том, что они друг с другом никак не связаны, не представляют собой никакого сложного субъекта. Но примерно 10 процентов жителей города хотя бы раз в год участвуют в их деятельности.

Локальные сообщества — это ключевая проблема российских городов, и она заключается в том, что их нет. Даже если где-то они и есть, то форма их деятельности очень примитивна. Большинство граждан не знает своих соседей по подъезду. Когда спрашиваешь людей, скидываются ли они совместно на свадьбы или похороны, только в Дагестане, Татарстане и Башкирии иногда отвечают утвердительно — то есть там, где есть какие-то национальные инструменты социального взаимодействия. В основном в русско-советских городах локальных сообществ нет, а в новостройках они просто физически возникнуть не могут.

Силовики — это отдельная социальная система, которая очень не любит, когда ее исследуют. У меня есть ощущение, связанное с глубинными интервью и наблюдениями, что в 90-е годы, когда не было идеологии и каждый был сам за себя, одним из инструментов спасения государственности на локальном уровне стал доступ силовиков к бизнесу.

Функция безопасности всегда приложима к какому-либо субъекту, которому необходимо как-то реализовываться. Как только эта функция становится функцией управления, мы получаем паранойю, возведённую в государственный формат, так как безопасность начинает управлять безопасностью, и видит кругом врагов, интриги и спецоперации. Как только функции начинают становиться субъектами, происходят серьезные метаморфозы.

Их целеполагание скрытое, непонятно, чего они хотят, но, скорее всего, они просто хотят контролировать ситуацию. Понятно, что они не имеют никакого отношения к развитию потому, что слова «эксперимент» и «будущее» не про них — «в будущем мы хотим еще лучше контролировать ситуацию». Поэтому в наших школах появились камеры, вахтеры, а локальные сообщества исчезли. Внешность города определяют гаишники с пожарными, а не культурологи, городские эксперты. Силовики очень серьезно тормозят городское развитие, потому, что их основная функция — контроль, и у них нет заказчика, они сами стали себе заказчиком.

У наших граждан очень небольшой горизонт планирования. Мы выработали термин «городские пассажиры» — это 80 процентов горожан, которые передвигаются между домом, работой, магазином, иногда заходя в парк или бар. Они характеризуются отсутствием целеполагания, горизонт планирования у них — до одного года. Среди них сильно выделяются только школьники, у них горизонт планирования составляет 10 лет — на срок обучения в школе.

По каждому городу, в котором мы проводим исследования, мы уделяем особое внимание социальным системам, потому, что в их состоянии, в их взаимоотношениях складывается понимание о том, что с этим городом можно сделать. У нас есть отдельная тема: как сконструировать субъекты из неформальных городских сообществ, как запустить систему, которая запустила бы изменения в городе.

На градообразующем предприятии

Понятно, что когда вы маленькие, ни одна из крупных систем — бизнес и власть — не обращает на вас внимание. Но есть технология, которая называется «сеть городских сообществ», согласно ей из небольших разрозненных сообществ вы собираете сеть неформальную горизонтальную структуру, и она начинает влиять и на бизнес, и на власть. Но сделать это удаленно невозможно, нужно быть встроенным модератором и донором этого процесса, брать на себя риски, координировать, работать с конфликтами. Например, таким способом в Пензе была организована сеть местных сообществ, которая помогла спасти от застройки центр города. Целеполагание у всех сообществ разнонаправленное, про людей думают только те, кто никак не институализирован в городе, что грустно и говорит о какой-то системной проблеме.

Культурные коды

Нематериальное пространство города представлено культурными кодами. В нашей стране с ними две проблемы: одна называется «1917 год», вторая — «1992 год». В 1917 году большая часть цепочек прекратила свое существование, возникли абсолютно новые, а в 1992 году советские культурные смыслы прервались, и возникло другое пространство.

Практически ни один субъект системы с ними не работает — может только локальные эксперты, краеведы и философы (если они остались в городе). Администрация фрагментарно работает с цепочками культурных кодов. С ее точки зрения город, находящийся в ее ведении, до революции имел один культурный код, а в советское время в нем просто построили завод.

Можно посмотреть на примере брендинговых проектов (брендинг — это, по сути, переосмысление, утилизация культурных кодов с какой-то коммуникационной задачей), как наше государство относится к культурным кодам. Например, на логотипе Омской области находится медвежья лапа, на ней стоит церковь, а из церкви вылетает ракета.

Сила культурных кодов воспринимается через эмоции, их задача проста — вдохновлять. Видели ли вы слово «эмоции» в социально-экономической стратегии какого-либо города? Наше государство не любит слова «эмоции», «чувства». Когда мы начинаем говорить про счастье, нам отвечают, что это эзотерика, давайте, мол, говорить о квадратных метрах и километрах дорог. На самом деле слой культурных кодов — это пространство, имеющее большой потенциал.

С культурными кодами у нас все еще хуже, чем с социальными системами. Если вы пойдете в краеведческий музей не в Москве, то ничего толкового с 1992 года там не найдете. В том году государство, отказавшись от идеологии, пустило культурные коды на самотек, и их формированием стала заниматься, например, реклама. Снятие границ, появление интернета привнесли в наше общество множество глобальных культурных кодов — вокруг них формируется бизнес, неформальные городские сообщества.

Наша страна уникальна — до 1917 года у нас был большой пласт локальных культурных цепочек, в которые по-разному встраивались идеи и переопылялись глобальными, ведь мы были встроены в глобальный контекст. Советское время стало периодом изоляции, в нашей стране существовали только советские культурные коды, а с 1992 года опять появилась смесь глобальных и локальных, притом никем не управляемая, не конструируемая и на национальном уровне не переосмысляемая. Это пространство является ресурсом для новой творческой экономики, которой у нас нет. Переосмысление культурных кодов, принципов, по которым они конструируются, и есть топливо для креативного класса и среднего бизнеса.

Досоветский период представлен в городах памятниками, коллекциями музеев, а вот советский очень быстро исчезает. Наш любимый вопрос к директорам краеведческих музеев: «а что, после 1992 года город прекратил свое существование?» Они отвечают, что не знают, что им собирать — самых богатых людей города? Кто построил первый торговый центр? Кто выиграл выборы? Бандитские 90-е? Мы советуем, чтобы они хотя бы сделали выставку «Бандитские 90-е», и увидели, какое огромное количество людей к ним вернется, и даже появятся меценаты. Но у них нет заказчика, и они пьют с горя. Максимум они могут выставлять работы художников, и то из Союза художников, так как этот орган для них представляет хоть какой-то авторитет.

Сила культурных кодов зависит от их длины. Самый длинный наш культурный код — это русский мат. Он проходит все татаро-монгольское иго и продолжается до наших дней, что подтверждает тезис о силе эмоций. Идеи, смыслы развития городского управления, это тоже культурные цепочки. Например, устав среднестатистического города начали писать еще в советское время, и несколько раз изменяли. В этом уставе нет ни городских сообществ, нет ни среднего, ни малого бизнеса, ничего не сказано про культурные коды. Там только описано административное деление, кто за что отвечает, как формируется бюджет и так далее.

Все идеи городского развития, активно обсуждающиеся в нашей стране, представляют собой глобальные коды, начинавшиеся в других городах, других социальных системах. Они пришли к нам несколько искаженными. Есть любимое многими слово «патисипация» — вовлечение жителей населённого пункта в какие-либо процессы. Западные урбанисты очень любят говорить про нее потому, что в формирование какого-либо городского проекта (парк, сквер, жилой комплекс) обязательно вовлекаются жители. Но нужно понимать, что любой житель европейского города является частью одного или нескольких городских сообществ, и только благодаря этому он представляет через себя интересы группы людей.

У нас в стране ни один патисипационный проект не получился потому, что когда вы берете людей с улицы, то они рассказывают вам про плохую власть и ЖКХ, а до проектирования парка там даже не доходит. Мы в московских районах Сокольники и Митино делали правильное вовлечение, привлекая к проектированию парка представителей городских и локальных групп, и только тогда у нас появлялось хотя бы какое-то техническое задание.

Да, результатом патисипации должно быть техническое задание. Вы опрашиваете людей не для того, чтобы они посчитали вам смету, а для того, чтобы получить техзадание, которое уже локальная экспертная группа претворит в концепцию, в рабочую документацию. Но в нашей стране его формируют по-прежнему, когда администрация говорит локальным экспертам о том, что у нее появилась идея что-то построить, и нужно нарисовать техническое задание. Только на этапе концепции, когда уже все утверждено, имеют место публичные слушания, носящие рекомендательный характер. Житель, не имеющий опыта и какого-либо социального взаимодействия, скажет, что проект нового парка, конечно, лучше чем ничего, пусть, мол, строят. Девелоперы вообще боятся самого слова «патисипация», потому, что она требует денег, а потом на выходе может получиться техзадание, сильно отличающееся от первоначального, что приведет к потере прибыли.

Западные технологии, приходящие к нам из европейских городов, не приземляются на нашу реальность, так как у нас совершенно другая социальная ткань, совсем другие взаимоотношения и другие культурные коды. Для европейских урбанистов представляет большой интерес то, как построить у нас городское сообщество с нуля, поскольку в Европе этого делать не надо, там уже все структурировано. Дания была признана самой счастливой страной мира, и при этом 80 процентов датчан состоят хотя бы в семи формальных или неформальных сообществах.

Но с чем же тогда связан кризис европейской культуры? На самом деле, они ждут нас, потому, что мы — держатели большого культурного капитала. Но мы сидим на нем, не переосмысляя его, и не предлагая свои культурные цепочки европейцам для переопыления. Фактически, они уже 50 лет буксуют потому, что нет того, кто бы их как-то переопылил, вдохнул жизнь. Поэтому они нам помогают.

Например, развитием культуры на русском Севере занимается Норвегия, Финляндия, Дания через институцию «Совет министров северных стран» (сейчас, впрочем, их признали иностранными агентами, и они больше ничем не занимаются). Они — единственные, кто пытался сохранить местную культуру, поддерживал художников, фотографов, проводил выставки, помогал библиотекам. Эти страны понимают необходимость культурного обмена, ведь, чтобы дальше двигаться, нужна пересборка культурного пространства всей планеты.

Культурный слой представляет большой интерес, в том числе, и потому, что у каждого города есть свои уникальные цепочки, и развитие городов (например, с точки зрения туризма) может быть обусловлено ими. Скажем, в Якутске якуты восстановили свою древнюю религию ветра. У них в центре духовной культуры «Дом Арчы» я видел якутскую табуретку, история которой уходит глубоко в прошлое. Это отличный предмет для того, чтобы, переосмыслив его, сделать несколько вариантов городской и интерьерной мебели, запустив на основе него промышленный дизайн региона, но работать с этим никто не будет.

Идентичность города

Когда мы изучаем город, мы делаем карту его идентичности, которая формируется во всех трех слоях. Уникальные объекты ландшафта и архитектуры формируют пространственную идентичность — у каждого жителя можно «снять» эту ментальную карту, спросив, что для него в городе важно, наложить и увидеть точки пересечения (у каждого она своя, но будут моменты, совпадающие для большинства).

Социальная идентичность — какие сообщества, какие личности, какие персонажи, социальные системы формируют ее. С ней, кстати, наши города не умеют работать, можно просто посмотреть, как люди относятся к тому, что из города кто-то уехал. Ну, уехал и уехал, и ладно. Спрашиваем администрацию: ничего, что у вас из города уезжают ключевые носители социальной идентичности? «Уехали — и уехали, еще нарожаем, приедут еще узбеки».

Наконец — культурная идентичность, комбинация этих уникальных цепочек. Про нее знают только локальные эксперты, и для горожан она формируется очень фрагментарно. Например, для подростков культурная идентичность заключается в «Макдоналдсе». Если он есть в городе, то подростки считают, что это город, а если нет — для них это просто деревня. В какой момент они начинают считать свой населенный пункт городом, можно просто посмотреть по их статусам в социальных сетях.

С идентичностью тоже все очень сложно, поэтому ни один брендинговый проект в стране не удался. И слава богу, — очень просто взять фрагменты, кусочки, из них что-то сконструировать, поместить на флаг или логотип, а потом сказать, что это наш новый бренд, даже не заметив, есть ли у него какая-то эмоциональная сила, будет ли он кого-то вдохновлять.

Проблемы города

Каждый российский город представляет собой уникальный набор этих слоев, но проблемы у них общие. Что касается физической среды, то это заброшенное общественное пространство, не ориентированные на человека новостройки (нет никакой социальной инфраструктуры), транспортная разорванность (пробки в центре города с населением от 300 тысяч человек).

Девелоперы не понимают, что такое комплексная застройка, не создают места занятости. С властью они договариваться не хотят, потому что она постоянно от них что-то просит. Для комплексной застройки нужны как минимум четыре субъекта: крупные предприятия, обеспечивающие рабочие места и инфраструктуру, местная власть, у которой нет на это бюджетов и которой нужна региональная власть с целевыми программами, средний бизнес, готовый инвестировать в «длинные» проекты, участие горожан, которые скажут, как и чем они готовы заниматься.

Краснокамск (Пермский край)

Я побывал в общей сложности примерно в 300 российских городах, и могу сказать, что позитивных примеров по стране нет. Города целиком как социального диалога точно нет, а с точки зрения городской среды даже нет каких-то крупных районов, демонстрирующих новый подход к жизненным сценариям, — везде типовая ситуация. Плюс ко всему происходит деградация и снос исторической застройки, так как она расположена в наилучших местах, и бизнесу эти места, находящиеся на транспортных артериях, нужны.

Везде проплешины, «гнилые зубы» промзон от закрывшихся предприятий, деградировавший ландшафт. В индустриальную эпоху предприятия строили на реке из-за легкого доступа к воде. В большинстве советских городов река служила не рекреационной зоной, а промышленной трубой. Практически во всех городах сейчас мало хороших примеров переосмысления набережных.

Нельзя не отметить конфликты и недоразвитость социальных систем, цели которых очень разные и очень примитивные, отсутствие городского диалога. Вячеслав Глазычев на вопрос о том, что собой представляет город, отвечал, что это договор между городскими сообществами. Он понимал, что есть различные городские субъекты, и город существует как некая конструкция их договоренностей и понятных, модерируемых конфликтов.

Глобальные культурные коды, примитивные эмоциональные мотиваторы последних 20 лет, сформировали имеющуюся сейчас систему отношений субъектов. У нас нет культурных кодов солидарности, диалога. Если говорить о масс-медиа, то, скажем, невозможно вспомнить сериал про городских активистов — его нет. За последнее время снято всего около десяти фильмов-рефлексий: «Географ глобус пропил», «Левиафан», «Дурак» и «Горько». В 90-е годы их было чуть больше («Бригада», «Брат», «Брат-2»).

Я специально брал сайт Министерства культуры РФ и подсчитывал, какие проекты у нас поддерживаются государством. Там было кино про бандитов и ментов, шпионов, разведчиков и Великую Отечественную войну либо Достоевский, Гоголь и какая-нибудь стопроцентная классика вообще. Ни одного фильма про город как диалог, про городские стратегии развития в массовом дискурсе нет. Даже городские сообщества и активисты — до сих пор запретная тема. Говоришь со многими мэрами, и они спрашивают: «Кто это вообще такие — городские активисты? Оппозиционеры, что ли?»

В слое культурных кодов есть большое количество конфликтов и очень мало операторов, работающих с ними. Краеведческий музей как исследовательский проект выпал, университеты и школы из культурных кодов вообще вышли (школы оказывают услуги, университеты поставляют «любые презентации или дипломы за ваши деньги»).

До сих пор, кстати, самый большой набор в университеты идет на специальности экономистов и юристов. Когда стране нужны экономисты и юристы? Когда есть что делить, когда есть чем управлять, когда есть что-то, нуждающееся в хозяйствующем субъекте. Запрос на экономистов и юристов лет пять назад закончился. Нам давно нужны инженеры, потому что необходимо что-то делать, изобретать, нужны социальные проектировщики, потому что существует множество людей, выключенных из жизни, культурологи, которые смогли бы перезапустить библиотеки, создать брендинговые агентства или развивать хотя бы местный бизнес согласно культурным кодам этого города. Но, увы, вузы в этом плане не делают ничего.

Нами разработана матрица, шкала для каждого субъекта, показывающая, в каком состоянии в каждом городе он находится. Его развитие определяется разными параметрами. Например, представляет ли кто-нибудь интересы постиндустриального бизнеса; для среднего бизнеса это степень диверсификации его интересов, наличие представителей в городской системе управления. Ключевой параметр — какая у него стратегия: хищническая или нет. Если человек вывозит детей и активы за границу — это значит, что скоро он с этой территории исчезнет, выжав по максимуму ресурсы. Или он может быть патриотом в хорошем смысле этого слова, его может что-то связывать с этим местом, он может быть готов инвестировать в развитие города.

Город Курск

Перезагрузка города

План перезагрузки города заключается в том, чтобы запустить акты социального проектирования, начать как-то менять эту кризисную ситуацию. У каждого из этих субъектов появляется своя политика, стратегия, связанная прежде всего с началом внутренней рефлексии: разобраться, кто есть кто с идентичностью, что в городе важно, с общими проблемами.

Для этого у нас есть инструменты: мы создаем различные ассоциации, более крупные субъекты. Это касается городских сообществ, пересборки НКО, перезагрузки локальных экспертов, возникновения новых сценариев для городских медиа, сложных форм ассоциаций развития города для среднего бизнеса и включенности крупных предприятий в разработку стратегий.

Ключ к перезапуску этих субъектов заключается в переходе на горизонтальное мышление. Неудачные ассоциации, формы партнерства строились по примеру всяких иерархических структур. Общественные организации, сообщества, бизнес пытались выстроить новую иерархию, где есть некто самый главный, есть некие тематические направления и жесткая субординация. Они оказались неэффективными — пример тому Торгово-промышленная палата, переставшая играть какую-либо роль в жизни городов. Как правило, предприятия делают взносы на содержание этого никому не нужного органа, устраивающего два-три раза в год выставки, на которых бабушки покупают местную продукцию.

Социальная сборка начинается также с вброса других культурных кодов, построенных на определенных ключевых понятиях, одно из которых — «сеть», горизонтальная структура, в которой важен каждый элемент, между которыми есть разные типы связей. Любая ассоциация, построенная по этому принципу, превращается не в жесткую иерархию с главой и рабочими комитетами, а в набор разных субъектов, объединенных общей темой или отраслью, у которых есть разные типы связей. Один из элементов сети выполняет функции модератора-лоббиста ее интересов. Как правило, чтобы сеть эффективно существовала, лоббисты-модераторы должны быть иными по форме элементами — не типовые участники, а участники с новыми компетенциями.

Если взять существующие институты, готовящие комплексных специалистов — управленцев, урбанистов, — то эти специалисты работают потом либо в сфере территориального планирования, либо в какой-то отрасли, связанной с экономикой. Никто не готовит сквозных специалистов для работы с социальным слоем города, с его культурными кодами. У нас были прецеденты, когда группа активистов в одном городе, очень живо настроенная, заявила нам, что не может влиять на изменение города, не обладая ресурсами, помещением. Но можно ведь открыть, скажем, новый краеведческий музей — пусть виртуальный, таким образом начав формировать новые культурные коды.

Города можно «перезапускать», просто плотно поработав с их культурными цепочками, правильно их сформировав. Полностью перезагрузить их не удастся, но начать изменения можно. В горизонтальных структурах важен каждый их уникальный элемент и очень важно наличие связей. Существует четыре типа таких связей. Прежде всего, это идентификация — чем вы отличаетесь от нас или что между нами есть общего. Во-вторых, это обмен ресурсами — что есть у нас, что есть у вас, как мы можем это вместе использовать. В-третьих, это обмен компетенциями — чему мы можем друг друга научить. Наконец, это общие ценности.

Идеологи, коммуникаторы и организаторы

При каком стечении обстоятельств мы как разрозненные элементы можем выступить единой системой? Когда у нас есть общие ценности. Технология конструирования этих типов связей хорошо известна — это работа с городскими событиями, с городскими культурными кодами, с городским образованием. Плюс необходимо выделение отдельных базовых социальных компетенций, о чем мало кто говорит. Наблюдения за городскими активистами, предпринимателями и управленцами позволили выявить три таких компетенции: идеологи, коммуникаторы и организаторы.

Город Йошкар-Ола

Идеологи являются онтологическим инструментом, они обладают абстрактным мышлением, думают о будущем в определенном масштабе — двора, компании, района, страны. Встречаются представители этой компетенции, с которыми очень сложно найти общий язык, поскольку масштаб их будущего несоизмерим. Она не культивируется, не передается, а возникает. Для ее развития необходима рефлексия и критическое мышление. Хорошие идеологи — художники, философы, поэты. Но в каком городе у нас эти люди встроены в городское управление? Их даже в разработку стратегии не зовут — единственных людей, способных оперировать культурными кодами и понимать, что они собой представляют.

Коммуникаторы устанавливают внешние связи с неизвестными субъектами, передают определенный объем информации разной степени сложности какому-то количеству людей. Они создают атмосферу, волны эмпатии, которые позволяют осуществлять совместную деятельность. Эта компетенция очень важна для формирования локальных сообществ. Например, если во дворе нет городской сумасшедшей, «безумной бабушки» — в хорошем смысле этого слова, — то там городского сообщества не получится. Возможно, она поет, еще чем-нибудь таким занимается, и как раз будет этим самым эмоциональным коммуникатором. Да, с ней будет очень сложно, но если ее «колебать» в правильном темпе, то весь двор будет как заведенный.

Организатор — компетенция, которая позволяет идею, задачу от идеолога превращать в структуру с определенным количеством людей и задач. Например, городской субботник — это сто задач для оргкомитета из одного человека, городской фестиваль — это оргкомитет из трех-семи человек, а количество задач — около двух тысяч, создание творческого кластера в городе — структура из 15-20 человек на 10 тысяч задач.

Иногда ребята говорят мне: «Мы будем создавать в нашем городе творческий кластер. — А сколько вас? — Два человека. — Какие у вас компетенции? — Я художник, а он — дизайнер». Максимум, что им удастся сделать, это антикафе или дизайн-студию. Но у них и это не получается, потому что для очень сложных структур с новыми функциями нужны совершенно другие затраты. И, конечно же, для городских проектов очень важен момент формирования междисциплинарных оргструктур, которые могли бы разными компетенциями, разными субъектами представлять разные интересы.

Городской активист, городской предприниматель представляет собой три этих компетенции в одном: сам нашел себе партнера, заказчика и сам все организовал. Именно поэтому городской активизм в стране не развит, поскольку он существует в свободное от работы и семьи время. Качество городских событий, сформированных неформальными городскими сообществами, остается у нас очень низким, даже в Москве. Они делают их очень маленьким оргресурсом в очень тяжело высвобождаемые такты времени.

Эволюция городского сообщества, любой городской системы идет по цепочке «идеолог — коммуникатор — организатор». Сначала это может быть один человек, потом три разных договорятся разделить между собой обязанности, потом у них запустится внутренняя система подготовки кадров и эти роли начнут ротироваться.

Город Сатка, Челябинская область

Но если на первом этапе будут два идеолога, они разойдутся, потому что онтологических инструментов диалога в обществе не привито никаких. Если в сообществе велосипедистов один хочет кататься на горных велосипедах, а другой — за велодорожки, то, имея общие ценности (велосипед, свежий воздух), но не умея об этом разговаривать, один может уйти с коммуникатором, другой — с организатором, и мы получим два недоразвитых сообщества или вообще ничего не получим.

С другой стороны, в стране существуют целые пласты сложных сообществ, таких как философский кружок в Дагестане или методологи Щедровицкого, в которых состоят одни идеологи. Отсутствие коммуникаторов и организаторов делает их замкнутыми в себе. Они фактически не встраиваются ни в какие городские процессы. Внутри них кипит интересная жизнь, они о чем-то спорят, ведут внутренний дискурс, но в городе этого заметить невозможно. Понять, что в этом физическом пространстве есть методологи, нельзя, — они даже афиши не публикуют.

Модераторы

Модераторов в нашей стране нет, это тоже ключевая проблема. У меня спрашивают: а где их брать? КВН всех хороших коммуникаторов, которые до тридцати лет могли бы работать на свадьбах, а после тридцати заняться какой-то полезной социальной деятельностью, забрал — пообещал телевизор. Теперь куча людей занимаются какой-то фигней, сочиняют сценарии для каких-то безумных фильмов и сериалов, но выключены напрочь из городских процессов.

В каждом городе есть целая свадебная индустрия, и если вовремя забирать ведущих (после сорока лет ведущие, как правило, деградируют), говорить им, что городу нужны модераторы, сборщики горизонтальных структур, лоббисты, люди, которые за зарплату будут ходить и разговаривать с другими лоббистами, они бы отлично исполняли эти роли.

Что такое лоббист? Это компетенция, которая позволяет реализовывать политику, некоторый набор целей конкретного субъекта. У нас городская политика как диалог и конфликты разных городских субъектов не может состояться в том числе и по институциональным причинам: отсутствуют целые элементы этой сложной системы.

Диалог

Социальные компетенции есть везде — в администрации, в девелопменте, в крупном бизнесе. Но места, где могли бы встретиться идеологи от разных субъектов, нет. Во время интервью мэры обычно говорят, что они любят городских активистов и встречаются с ними регулярно — скажем, в десять утра в понедельник в здании городской администрации. Туда, разумеется, приходят те, кому нечего делать, те, кто по-настоящему не является представителями городских сообществ, смотрят в рот мэру, кивают и говорят ему, что все хорошо.

ДК, парк, библиотека, комьюнити-центр, а может, какое-то новое место должно возникнуть в городе для диалога субъектов. Сейчас этих площадок нет, им даже не придуманы названия и городских регламентов, согласно которым эти компетенции могли бы встретиться, тоже нет.

Вид на Магас со стометровой ингушской башни "Башня Согласия"

Эту встречу можно организовать за счет городских медиа. Например, в Воронеже и в Ижевске ребята начали через некоторое время после общения с нами писать про различные городские сообщества, брать интервью с их лидерами, тем самым определяя, кто есть кто в городе. Но чтобы быть независимым и что-то делать, в таких медиа не хватает ресурсов и компетенции. В этом плане требует перезагрузки само пространство.

Базовые компетенции нужны для того, чтобы начать формировать в городе уникальные культурные цепочки, которые могли бы его из индустриальной эпохи перетащить в новую, потому что туда можно проникнуть только вместе. Для этого нужно запустить коллективное переосмысление, конструирование основ того, кто мы и что мы.

У каждого города будет своя уникальная составляющая — так же как региональная, национальная, переходящая в глобальную. Важно понимать, что мы не сможем избавиться от глобальных культурных кодов в городах, и единственное, что мы можем с этим сделать — начать с ними работать, переосмыслять. Каждому российскому городу приходится конкурировать со всеми городами мира, и конкурировать он может только своей переосмысленной уникальностью, которую превратит в новые виды технологий, потому что постиндустриальный мир — это экспорт не природных ресурсов и даже не продуктов производства, это экспорт уникальных впечатлений, уникальных технологий и знаний. Только в этом плане город можно «перезапустить».

Родить город

В моем понимании задача каждого города — родить новый город, не обязательно в прямом понимании. В стране за последние 20 лет построено всего два города. Один из них — ингушский город Магас, который является классическим примером того, как наше государство понимает то, что такое город. Он находится в поле недалеко от Назрани, там реализована квартальная европейская застройка. С утра все туда едут на работу, вечером — обратно, в нем никто не живет. Когда мы спрашиваем людей, почему они там не живут, они отвечают, что там у них офисы, а жить там скучновато, чего-то не хватает.

Проектирование города — это прежде всего проектирование смыслов. Вокруг этих смыслов должны сформироваться социальные субъекты, а они должны «родить» новое физическое пространство. Когда вы застраиваете физическое пространство, а потом думаете, кто там будет жить, это не проектирование города, это деньги на ветер.

Просмотров: 360

Комментарий

Вы должны быть участником Uralistica, чтобы добавлять комментарии!

Вступить в Uralistica

Комментарий от: Карташов Сергей, Июнь 2, 2015 в 4:41am

На автостанции г. Арзамаса можно видеть такие сооружения

бараки можно везде видеть

Комментарий от: PaoL, Июнь 1, 2015 в 2:00am

На автостанции г. Арзамаса можно видеть такие сооружения

Пусъёс

© 2019   Created by Ortem.   При поддержке

Эмблемы  |  Сообщить о проблеме  |  Условия использования