Uralistica

Одноязычный мир банален. Почему я хочу, чтобы мои дети были билингвами?

Мы публикуем русский перевод эссе писателя Бэна Фаччини, напечатанного в модном журнале лонгридов Aeon зимой этого года.
Разрыв между Россией и странами Запада в отношении билингвизма огромен: у нас это тема для специализированных научных журналов, но никак не быта и не повседневной жизни (попробуйте найти беседы на эту тему хоть в одном семейном ток-шоу на ТВ или в одном популярном журнале о семейной психологии!), в наиболее передовых европейских странах и в Северной Америке билингвизм рассматривается как уникальная возможность дать ребёнку опыт многоязычия и многомерного видения мира с самого рождения.
Инвестируем билингвизмом в российскую повседневность.

Билингвальные дети Эмилия и Валерия Кепич, разговаривающие на удмуртском и венгерском языках

В мире, где все будут говорить только на английском языке, мы услышим лишь вещи,

лишенные всякой оригинальности: именно поэтому я хочу, чтобы мои дети были

билингвами.

Бэн Фаччини — писатель, романист. С 2008­ по 2010­ год принимал участие в организации кампании ЮНЕСКО «Моя жизнь — история», направленной на освещение проблемы бездомных детей. Является редактором сборника произведений итальянских авторов «Аутсайдеры» (2013).

Самым большим кошмаром моего детства, проведенного во французской глубинке, в южной части долины Луары, было то, что моя мать, которая была родом из Англии, говорила со мной на своём родном языке ­и делала это громко. И если я скрепя сердце еще мог смириться с тем, что она носила соломенные шляпки и просвечивающие платья — в то время как шеренги местных мам прохаживались у школьных ворот в застиранных халатах, забрызганных грязью, вином или томатным соком (в зависимости от времени года) — я не мог не вздрагивать, когда она говорила на английском вне дома, даже если мои сверстники находились вне пределов слышимости. По дороге домой из школы, пролегавшей через виноградники, мне всякий раз казалось, что я слышу безукоризненно правильный английский матери, эхом отдающийся в горах.

Языковой баланс моего детства держался на разделении сфер использования языков. На английском мы общались в стенах родного дома. На французском говорили в школе и других общественных местах, кроме того, на нем мы общались между собой с братьями. Был еще итальянский — язык, ассоциировавшийся с отцом и с постоянными поездками в Италию, а также со страстными неаполитанскими любовными песнями, которые звучали в машине так громко, что сотрясались стекла.

Причиной такого языкового разделения было мое желание оставаться замаскированным под среду, какой бы она ни была. Во время поездок в Англию к семье со стороны мамы я не произносил ни слова по-­французски. В Италии я мог застрять при обсуждении несложной для меня темы, если вдруг какая-­нибудь заблудившаяся английская или французская гласная выдавала во мне этакого жуликоватого гибрида. Трехсторонняя маска, которую я носил, была залогом моей безопасной идентичности.

Валерия и Эмилия Кепич, с детства говорящие на двух языках

Став отцом, я решил, что мои дети, рожденные в Лондоне, естественным образом станут билингвами, если я буду говорить с ними на французском с самого их рождения. Этого не произошло. Не помогло ни то, что я тайком ставил в настройках DVD французский язык, ни то, что я читал им перед сном свои старые книжки про Астерикса и Тинтина. Я всегда с любовью — и, как оказалось, наивно — рисовал в своем воображении, как беседую с детьми на французском. В моих фантазиях и владение итальянским органично присоединялось к знанию английского и французского под влиянием двоюродных братьев и сестер, и повторилась бы та шведская языковая семья, что была частью моего воспитания.

Довольно трудными оказались попытки сделать естественным языком общения в семье наряду с английским и французский. Все мои усилия вести обеденные разговоры на французском сводятся на нет, более того, это делает односторонними наши беседы, во время которых мой французский противопоставляется английскому других членов семьи.

Это заставляет детей чувствовать, что их проверяют и оценивают. И несмотря на то, что их знание французского постепенно растет, они найдут любой предлог для того, чтобы по дороге из школы отстать от меня на несколько шагов, если кто­то может услышать мою французскую речь. Они затыкают уши, когда я включаю в машине запись книги «Маленький Николя». Они всячески увиливают от того, чтобы общаться на французском с франкоговорящими друзьями или членами семьи, в совершенстве изображая галльское пожимание плечами, порой грассируя при этом, как природные парижане, или же просто замолкая. Многие их разговоры заканчиваются молчанием ­ поднятый вверх или опущенный большой палец, обычно сопровождающийся ангельской улыбкой, решает множество проблем.

Сложилось ли бы все иначе, если бы мои дети ходили во французскую школу или если бы мы жили во франкоговорящей стране? Нельзя сказать точно. Язык пускает глубокие корни, когда составляющие дома, окружающей среды, культуры, постоянной практики, школы и мотивации взаимодействуют в течение продолжительного времени в одном языковом котле. Бабушка моей британской жены, жившая в Китае в эмигрантской семье, говорила по-­китайски до 13 лет, а по возвращении в Англию полностью забыла язык.

Моих детей не коснулась проблема корреляции языков так, как она коснулась меня. Я должен смириться с тем, что не смогу воссоздать естественное языковое взаимодействие, необходимое для образования устойчивого билингвизма или многоязычия. Я даже начал с тревогой думать о том, что, возможно, мои дети не будут говорить на каком-­либо другом языке, кроме как на английском.

Все то время, пока я учился в школе, университете, а затем работал в агентстве UN, где мне пришлось много путешествовать, я, следуя по дорогам, которые проложили для меня языки, испытывал к ним огромную благодарность. Теперь я могу с уверенностью заявить, что хамелеоновские войны моего детства оправдали себя. Знание языков разносторонне развивает человека, взращивает в нем наблюдательность и служит ключом к пониманию культурных различий. Оно способствует познанию характера других народов, их истории, принося радость от более осознанного общения с людьми разных национальностей. Порой мне кажется, что незнание языков сопоставимо с потерей жизненно важного органа, и я боюсь, что языковая хромота моих детей может отделить их от великого наследия и лишить многих возможностей.

Недавно мой друг­ итальянец, проживающий в Лондоне, видя трудности, с которыми я столкнулся, предложил мне забросить идею прививания второго языка моим детям. Он отметил, что статус английского в современном мире непоколебим. Какой смысл для ребенка, родным языком которого является английский, изучать другой язык, когда приблизительно 2 миллиарда людей по всему миру уже говорят по-­английски? Сегодня официальные разговоры между деловыми людьми — будь они из России, Перу или Египта ведутся на английском. Это язык, на котором говорят большинство туристов. Язык, изучаемый в школах по всему миру. Во время семейных путешествий мои дети, должно быть, обнаружили, что английский является неким волшебным универсальным средством; в Испании, Турции, Греции и Швейцарии владельцы магазинов и отелей обращались к нам на английском, даже не спрашивая, откуда мы.

Сегодня во многих сферах образования минимальный уровень владения английским является одним из основных общепринятых требований. Для многих этот язык стал важнее родного и любого другого языка. Но в каком же положении оказывается монолингвальный носитель английского языка? Тот факт, что число владеющих английским как неродным языком уже значительно превзошло число англофонов, сильно изменило направление развития английского. Так что исключительно «английское» будущее моих детей, о котором говорит мой итальянский друг, таит в себе множество проблем.

Одноязычие, распространенное во многих регионах США, Австралии, Великобритании — в местах, где уровень изучения иностранных языков в университетах и школах в основном продолжает падать — далеко от международных норм. Двуязычие и полилингвизм являются неотъемлемой частью жизни людей во многих странах. В Марокко учителя, с которыми я работал, с легкостью могли переходить с диалекта дарижа к литературному арабскому, с него — на один из многочисленных берберских языков, а затем — на французский. Согласно данным сайта Ethnologue, в Индии говорят на 461­ языке, Папуа ­Новой Гвинее — на 863­, Камеруне — 280­. В скандинавских странах и Нидерландах считается естественным, что английский изучается уже с младшего школьного возраста наравне с родным языком. В Ливане многие умудряются вплетать арабский, английский и французский во все коммуникативные полотна.

В 1970­ годах в Великобритании осуждались родители, воспитывавшие детей в билингвальной или многоязычной среде. Двуязычие воспринималось как помеха для интеллектуального развития и овладения родным языком. Несколько моих друзей перестали быть билингвами из­за такого негативного отношения. Сегодня приветствуется диаметрально противоположный подход. Исследования отдела теоретической и прикладной лингвистики Кембриджского университета показали, что дети­-билингвы имеют очевидное преимущество над своими монолингвальными сверстниками, когда дело касается социальных отношений, когнитивной гибкости и знания о строении языка.

Исследование, проведенное психологами Йоркского университета в Торонто Эллен Бэйлисток и Мишель Мартин ­Ри, также выявило рост познавательных возможностей при билингвизме. Их исследование, проведенное в 2004 году среди дошкольников, показало, что билингвы превосходят монолингвов при выполнении заданий, содержащих противоречащую визуальную и вербальную информацию.

В другом своем исследовании, проведенном в 2007 году, Бэйлисток с коллегами рассмотрели влияние билингвизма на людей с болезнью Альцгеймера. Наблюдение показало, что из 400­ больных те, что были билингвами, по сравнению со своими монолингвальными сверстниками лучше справлялись с симптомами болезни; воздействие болезни проявлялось относительно умеренно. В 2013 году учеными Хайдабарадского и Эдинбургского университетов было проведено исследование в полилингвальном индийском городе Хайдабараде, также затронувшее людей, страдающих болезнью Альцгеймера. Команда ученых наблюдала за группой из 648 человек, 391 из которых были билингвами, и пришла к выводу, что у людей, говорящих на двух или более языках, деменция наступает в среднем на 4,5 года позже, чем у тех, кто владеет лишь одним языком. Способность к одновременному выполнению сразу нескольких познавательных задач, возникающая, когда человек владеет несколькими языками, проявила в случае болезни защитную функцию.

Эмилия Кепич, 2,5 года

Исходя из своего опыта, я пришел к выводу, что изучение другого языка способствует развитию в человеке любознательности и способности к обучению в целом. Эта любознательность в конечном итоге может стать основой всей жизни. В детстве я мог часами наблюдать за насекомыми, припав к высокой траве, — без сомнения, сыграло роль мое деревенское происхождение — и одновременно сопоставлять в уме слова, сравнивая значения в разных языках, подбирая варианты и возможности выбора, теснившиеся в моей голове, классифицируя и переставляя их. Помню, к какой умственной работе меня подтолкнула жалоба отца насчет того, что в английском языке не было выражения, столь выразительно передававшего чувство удовлетворения, как французское ‘tant pis’. «Очень жаль», «не беда» или «все равно» не могли служить точными эквивалентами, и сопровождающие это выражение жесты, конечно, также не могли передать весь набор значений, заключавшихся в этой фразе.

Эта языковая арифметика сослужила добрую службу во время моей работы в Японии, когда я течение нескольких месяцев пытался постичь азы этого совершенно нового для меня языка. Это помогло мне и при изучении арабского. Конечно, обретенный мной уровень языка оставлял желать лучшего, но меня выручило то, что умение выполнять различные операции со словами уже давно стало частью моего modus operandi. В моей обычной деревенской школе во Франции никто не вбивал мне в голову вспомогательные глаголы, согласование прилагательных или сослагательное наклонение. Все механизмы восприятия языка я выработал в себе неосознанно, и, судя по всему, это и обеспечило мне устойчивую языковую свободу.

Пожилые египтяне рассказывают, как в начале 20­ века в Александрии они, в зависимости от вида деятельности и адресата, переключались между арабским, французским, английским, итальянским и греческим. Многоязычие для многих было образом жизни, символом общей культуры. В 19 веке в Нью­Йорке издавались 7 газет на идише, печатались газеты на итальянском, шведском и немецком. Тогда город, как и сама Америка в целом, воплощал в себе богатство языковых различий, пока они постепенно не исчезли в национальном плавильном котле. В современных мегаполисах, таких как Джакарта, Йоханнесбург и Лос­-Анджелес, еще жив такой языковой плюрализм. Языковая карта твитов Нью­-Йорка и Лондона отображает эту примечательную матрицу языков, отражающую взаимодействие сфер коммуникации, коммерции, иммиграции, туризма.

Моя подруга из Сирии, бегло говорящая на пяти языках — арабском, английском, французском, греческом и испанском , — хранит традицию левантинского многоязычия.

По ее словам, английский она в основном применяет в деловой сфере, французский — при общении с друзьями и обсуждении политических вопросов, испанский — для музыки и отдыха, арабский —для дома, семьи и ругани, греческий — для выходных. Наличие выбора делает ее гибкой и обеспечивает возможным переключения между культурными сторонами ее личности.

Каждый язык представляет собой неповторимую призму, сквозь которую воспринимается человеческий опыт. Во время недавней смерти Нельсона Манделы много разговоров шло про «убунту», термин, происходящий из языков нгуни и банту, который в широком смысле может быть выражен в идее взаимной человечности и дружеского отношения к другим людям. Несомненно, это слово значит куда больше для тех, кто понимает нгуни, банту и родственные им языки. Во многих языках есть слова, имеющие схожую богатую смысловую палитру, которую трудно выразить при переводе или объяснении.

Единственный способ понять всю глубину значений — говорить на том или ином языке. Конечно, констатирование того, что владение другим языком представляет собой не только набор новых слов и знание культуры, но и формирует особый тип мышления, может стать источником всевозможных предубеждений. Существует стереотип о том, что немецкий создает склонность к музыке, китайский полезен для занятия математикой, французский и итальянский — для любви и поэзии, практичный английский — для коммерческих отношений и т. д. История гласит, что император Священной Римской империи Карл V на испанском говорил с богом, на итальянском — с женщинами, французском — с мужчинами, а на немецком — со своей лошадью. Вероятно, моя сирийская подруга бы сказала, что именно отсутствие привязанности к одному языку позволяет нам избежать столь тривиального его описания. Свобода говорит на многих языках.

Границы, которыми я пытался защитить свою идентичность в детстве, стараясь сохранить верность тому или иному языке, в какой-­то степени стали причиной внутреннего конфликта, разлада с собой. Касательно этого можно отметить положение каталонского языка, языка басков и курдов; несовпадение государственного и родного языка может создать асимметрию, превращая школу в своего рода источник вреда для ребенка. Берберы Северной Африки, коренное население стран Латинской Америки и многие другие народы пострадали из­-за того, что их родные языки были подавлены другими. В истории становления стран полно подобных случаев языковой дискриминации: подавление французского языка в Луизиане в 1970­-80­ годах, удушение бретонского во Франции после Первой мировой войны, ограничения, наложенные на валлийский в 19 веке, продолжительная аннигиляция языков коренных народов Австралии.

Связь между языком, культурой и личностью придает особое значение лингвистическому разнообразию мира. ЮНЕСКО утверждает, что более половины из 6000 языков мира могут исчезнуть уже к концу этого столетия. Каждый язык, особенно языки коренных народов, является хранилищем нетронутого знания, когда же на нем перестают говорить, исконная мудрость — в области медицины, науки, сельского хозяйства и культуры наряду с особым мировоззрением — может быстро исчезнуть. Проект Ханса Розинга «Исчезающие языки» при поддержке Школ восточных и африканских исследований в Лондоне выразил свою тревогу в лозунге ‘Because every last word means another lost world…’ («Потому что каждое последнее слово означает потерянный мир»).

В рабочем документе ЮНЕСКО «Языки коренных народов в качестве инструмента для понимания и сохранения биологического разнообразия» представлены результаты изучения племени Амуэша, проживающего в верхнем бассейне реки Амазонки в Перу, которые показывают, что потеря носителей языка негативно сказывается на разнообразии выращиваемых культур. Исследование университета штата Пенсильвания и Оксфордского университета, опубликованное в 2012 году в журнале «Proceedings of the National Academy of Sciences», также обращает внимание на связь между набирающим рост вымиранием видов животных и растений и прогнозируемым исчезновением языков мира. Территории, наиболее подверженные уменьшению биологического разнообразия, совпадают с областями, в которых исчезают языки. Более 4800 языков со всего мира сосредоточены в зонах с высоким уровнем биологического разнообразия.

Языки постоянно находятся в процессе разделения и объединения, но текущий ускоряющийся рост исчезновения языков не может не стать причиной серьезного беспокойства. Конечно, в этом нельзя винить все набирающее темпы распространение английского языка. Будет правильнее сказать, что скорее процессы глобализации привели к тому, что английский язык сейчас склонен к столь безжалостному обращению с плюрализмом и местными традициями. Но за господством английского придет бездушная новая эра, в которой культурные особенности и традиции малых народов рискуют оказаться нивелированными. И языком, привязанным к такой безликости, станет интернациональный английский. Глобализация и английский симбиотически связаны.

Вывески в отелях, столь забавляющие носителей английского языка, вроде «В случае пожара пожалуйста передайте тревогу всем гостям» или «Не кладите детей в бассейн» – хотя и кажутся безобидными, могут привести к серьезным последствиям. Английский как мировой пиджин не просто теряет носителей, превращаясь в бесформенный непонятный язык, дымку, не имеющую ни подлинного имени, ни права собственности. Исторический английский, имея сложную завершенную структуру, невольно дал начало беспочвенной и прагматичной производной, которая непреклонно разрастается, выжимая соки из того самого языка, что дал ему рождение, по пути доводя до истощения другие языки. Подобно компании «Икеа», распространяющей по всему миру мебель, сделанную под копирку, мировой «легкий английский» с помощью вездесущих технологий искореняет нестандартность и дает почву однообразию.

Несколько лет тому назад бывший маркетинговый руководитель IBM Жан-­Поль Нерьере создал сокращенный вариант английского для не­носителей языка, который назвал глобишем (термин вскоре распространился в в характерной для глобализма манере). В отличие от искусственных языков, таких как Эсперанто, глобиш скорее является удобным средством общения, чем новым языком. Он ограничивается узким набором слов, используемых носителями языка, для которых английский не является родным. Будущее английского в качестве lingua franca может быть выражено в виде разбавленного и смешанного варианта языка, удобного для пользователя, но не заключающего в себе ни лиризма, ни языковых нюансов.

И, что парадоксально, универсальность и в конечном счете растущая банальность мирового английского может привести к тому, что другие языки со временем смогут выйти из его тени. Будем надеяться, что это даст новый импульс распространению многоязычия и билинвальности, или еще раз повысит престиж изучения иностранных языков. По иронии судьбы и несмотря на многие предполагаемые технологические трудности, синхронные переводчики — преемники Вавилонской рыбки — могут также стать отправной точкой для создания новой языковой картины мира. В частности, было объявлено, что NTT Docomo, японский оператор мобильной связи, планирует разработать очки с системой мгновенного перевода до начала Олимпийский игр в Токио 2020 года для обеспечения двухстороннего перевода речей в режиме реального времени. Они могут открыть новые горизонты для лингвистического разнообразия мира и дать право на существование множеству способов выражения мира.

Я не могу отрицать пользу английского языка или его роль в современном обществе, в котором все взаимосвязано. Его исключительная важность, тем не менее, не отнимает у моих детей потребность говорить на других языках. Напротив, подъем мирового значения английского только побуждает носителей языка интересоваться иностранными языками. Пока я что­либо не предприму, мои дети не будут иметь никаких лингвистических преимуществ перед миллиардами людей, владеющих английским наравне с родным языком.

Несмотря на постигнувшую меня неудачу, я поставил перед собой цель, что мои дети будут владеть французским хотя бы на разговорном уровне. Недавнее событие разожгло во мне искорку надежды. Как­то раз на рынке, расположенном на восточной окраине Лондона, мы остановились, услышав французские возгласы мальчишек, игравших во дворе в футбол. За ними наблюдала группа мужчин, одетых в деловые костюмы, сидевших на ступеньках местного общественно-­политического центра. Мальчики и их отцы были из нескольких франкоговорящих африканских стран: Кот­д'Ивуара, Конго, Гвинеи. Заметив интерес моих сыновей, они спросили, не хотят ли те присоединиться к игре. По ходу игры я услышал — и не один, а несколько раз — как мои дети говорили на французском.

Спустя несколько дней я заметил, что у детей возник интерес к Африке. Мы вместе зашли в интернет, чтобы посмотреть изображения Бенина, Буркина-­Фасо, Конго (как республики, так и демократической республики), Мадагаскара, Мали, Сенегала, Того, Габона — лишь нескольких из множества франкоговорящих стран Африки. Я увидел, что впервые перед моими детьми возникают новые перспективы — одна из них открывала безграничные возможности для общения, вторая обещала что-­то новое, неизведанное. Благодаря языку, на котором я говорил с ними, они смогли увидеть возможные пути познания необъятности и разнородности мира.

Глобализация и напряжение в мире подобны смерчу, уничтожающему бесценную гетерогенность мира. Гибель языков приведет к возникновению множества кризисов, с которыми придется столкнуться планете: природных, культурных и экономических. Одно потерянно слово — это одно срубленное дерево, исчезнувший язык — бесплодная земля.

Разрубаются жизненно важные корни прошлого, разрываются витки будущего.

В Библии сказано, что крах Вавилонской башни направил человечество по пути взаимного непонимания и хаоса. И все же кажется маловероятным, что «легкий английский» глобиш сможет восстановить гармонию. Случаи гражданский войн в странах, где все говорят на одном языке, говорят об обратном. И в то время, когда разнообразие многими подвергается критике, а в англоговорящих странах сокращается число изучающих иностранные языки, мое стремление к тому, чтобы мои дети говорили на другом языке, — способ показать миру, что плюрализм и разнообразие мира имеют значение.

24 февраля 2014 г.

В статье использованы фотографии из личного архива семьи Кепич, с разрешения Ольги Кепич (Игнатьевой).

Перевод Анастасии Шумиловой

Просмотров: 988

Комментарий

Вы должны быть участником Uralistica, чтобы добавлять комментарии!

Вступить в Uralistica

Пусъёс

© 2020   Created by Ortem.   При поддержке

Эмблемы  |  Сообщить о проблеме  |  Условия использования